«Метель» и другие повести Ивана Петровича Белкина

Prolegomena

Этой заметкой мы планируем начать разговор о русской литературе, которая непостижима без ее глубокого христианского подтекста, остававшегося в тени в течение почти всего прошлого века. О нем говорили обычно тогда, когда не сказать было невозможно, но часто при этом слово Богзаменялось словом совесть (что в общем неплохо на фоне многих сегодняшних коллизий, когда слово совесть уже забыли, а слово Бог еще не вспомнили…). Мы не ставим себе целью еще раз пересказывать то, что уже становится штампом — таким как покаяние Раскольникова, Христос, ведущий русскую революцию сквозь метель, визит сатаны в советскую Москву и т.п. Мы хотим поговорить больше о произведениях «второго плана», тем не менее в основном известных российскому читателю. Наши заметки ни в коем случае не претендуют на значимость и глубину литературоведческого анализа, но хотелось бы, чтобы вместе с ними читатели вспомнили некоторые жемчужины русской литературы. Нескромно надеюсь, что кому-то мое дилетантское и субъективное изложение покажется заслуживающим внимания.

Светлой памяти профессора Валерия Николаевича Коновалова посвящается

Из пушкинских повестей, «рассказанных» скромным молодым помещиком Иваном Петровичем Белкиным, обычно самой любимой у читателей бывает «Метель». «Выстрел» нервен, «Гробовщик» страшен, «Станционный смотритель» печален, а «Барышня-крестьянка» забавна, но предсказуема. В «Метели» же гармонично присутствуют и нервность, и страх, и печаль, и нежданное счастье в конце, которое вроде бы заставляет забыть все перенесенные героями горести. На самом же деле, «Метель» ничуть не менее страшна, чем повесть о гробовщике, и не менее печальна, чем повесть о несчастном отце и его блудной дочери. А рассказывает она ту же историю, что и остальные новеллы цикла, — историю неожиданного поворота в жизни людей, жизни, наполненной ошибками и преодолениями, заблуждением и раскаянием, проступками и проделками, весельем и тоской.

Пушкин писал эти повести в свою творчески счастливую и наполненную  болдинскую осень 1830 года одновременно с другим циклом, ставшим антагонистом белкинским рассказам. Я говорю о его «Маленьких трагедиях» («Скупой рыцарь», «Пир во время чумы», «Каменный гость», «Моцарт и Сальери»). Интересно, что сюжеты произведений обоих циклов не оригинальны: большинство из них так или иначе уже обыгрывались с литературе. Но здесь у Пушкина, как и у Шекспира в свое время, известная коллизия облекается в бессмертные слова и возвышается до символического обобщения. Оба цикла кажутся полной противоположностью друг другу. «Маленькие трагедии» — драма, «Повести Белкина» — проза; «Маленькие трагедии» — о Европе, «Повести Белкина» — о России; «Маленькие трагедии» — о прошлом, «Повести Белкина» — о современности; «Маленькие трагедии» — о страстях и пороках, «Повести Белкина» — о прегрешениях и заблуждениях. Однако вместе эти два цикла создают еще одну пушкинскую энциклопедию. Мы помним, что его «Евгений Онегин» — это «энциклопедия русской жизни», а вот эти произведения болдинской осени можно объединить под названием энциклопедии человеческой души.

Поэтому не нужно искать в повестях характеров — их там нет и не предполагается. Персонажи повестей — некие литературные условности (особенно если вспомнить, что Пушкин с позиции автора «за кадром» пародирует в повестях различные литературные направления — сентиментализм и романтизм прежде всего). Главными героями повестей являются свойства человеческой натуры.

«Повести Белкина», в отличие от «Маленьких трагедий», будничны. Самая сильная страсть, пожалуй, которая там изображена, — это злопамятность Сильвио, героя повести «Выстрел», шесть лет жившего в ожидании удобного момента отомстить обидчику. В остальном — это все о нас с вами. Вот мы повздорили с коллегами, да еще среди обычных семейных забот думаем постоянно о том, как бы не упустить свою выгоду на работе, — и нам снится страшный сон, фантасмагорически тасующий реальность («Гробовщик»). Вот мы достигли какой-то цели, но наше тщеславие ожидает большего, ставя под угрозу спокойствие и благополучие близких («Барышня-крестьянка»). Вот мы предвидим развязку, какая нам и не нужна, и даже вредна репутационно, но мы — опять же из непреодолимого тщеславия — всячески способствуем ей («Метель»). Вот мы и любим, и простить не можем, и тоскуем («Станционный смотритель»). Да и «Выстрел» тоже о нас: в нем с психологической достоверностью, предвосхищающей лермонтовский метод в «Герое нашего времени», показано взросление мужчины (обидчика Сильвио).

То, что не буднично, хотя постоянно случается и в нашей жизни тоже, — это неожиданный поворот, присутствующий в каждой из повестей. Иногда этот поворот пагубен для персонажа. Так, Самсон Вырин сам советует своей дочери проводить гусара, тем фактически подталкивая ее, еще колеблющуюся, к побегу с ним. А Владимир попадает в водоворот метели, которая нарушает все его планы. Но чаще — это поворот к лучшему, который, однако, не всегда по достоинству оценен героями. Или не всё этот поворот способен исправить в их жизни.

Но вместе с тем в этом повороте сквозит общий оптимистический настрой  повестей: человек предполагает худший вариант развития событий, полагает, что знает, что с ним случится в ближайшем будущем, но Провидение в последний момент все решает по-другому. Гробовщик Адриан Прохоров ожидает неизбежной смерти в объятьях мертвецов — но просыпается. Алексей Берестов ожидает либо разрыва с отцом, либо насильственной женитьбы на нелюбимой особе — нелюбимая особа вдруг оказывается девушкой, в которую он влюблен. Граф Р. ожидает неминуемой гибели от рук Сильвио — но тот решает помиловать его: ему достаточно было увидеть страх и малодушие графа. Станционный смотритель убежден, что гусар, соблазнивший ее дочь, бросит ее, чем в абсолютном большинстве случаев и заканчивались подобные истории, — но Дуня избежала этой участи и благополучна в семейной жизни. Бурмин полагает, что обрек себя и свою случайную жену на одиночество и безбрачие, — но нежданно узнает ее в женщине, которая ему стала дорога.

И тут выступает на просцениум извечный человеческий страх: а если бы этого не случилось… И, размышляя над этим, примеряя эти историйки на себя (ведь они про нас, про нас…), читатель, несомненно, испытает не меньший катарсис, чем от больших трагедий, а может, даже более сильный. Обыденная повседневность, даже позапрошлого века, ближе нам, обывателям, чем возвышенные страдания трагических героев.

К тому же благополучная развязка не всегда означает счастливый конец. Часто герои, казалось бы обласканные судьбой, остаются один на один со своей совестью, которая напоминает им о не самых лучших их поступках. Граф Р. всю жизнь будет вспоминать, как выстрелил в Сильвио во время их последней встречи вопреки всем правилам дуэли и законам чести. Дуня, дочь станционного смотрителя, не могла не понимать, как страдал ее отец, когда она сбежала с проезжим гусаром, и вряд ли забудет, как этот гусар потом обидел ее отца. И в «Метели» счастливая развязка омрачена прошлым героев.

Интересно, что две повести Белкин «написал» по рассказам некой девицы К.И.Т., о чем говорится в предисловии, — это «Метель» и «Барышня-крестьянка». И между ними действительно много общего. Они близки дамским романам и романтическим повестям, трогающим сердце нежных барышень. В обеих повестях суть интриги составляет прием qui pro quo, только в «Барышне-крестьянке» он оборачивается шуткой, а в «Метели» — драмой.

Повесть Белкина не единственное произведение Пушкина, где в человеческие судьбы вмешивается снежная стихия. Достаточно вспомнить знаменитый эпизод из «Капитанской дочки» («Ветер завыл, пошел мелкий снег и вдруг повалил хлопьями; сделалась метель»), когда снежная буря предопределяет встречу двух главных героев — Гринева и Пугачева. Или страшное стихотворение «Бесы», написанное в ту же болдинскую осень:

Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Еду, еду в чистом поле;
Колокольчик дин-дин-дин.
Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!

«Эй, пошел, ямщик!» — «Нет мочи:
Коням, барин, тяжело,
Вьюга мне слипает очи,
Все дороги занесло;
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.

Посмотри: вон, вон играет,
Дует, плюет на меня,
Вон — теперь в овраг толкает
Одичалого коня;
Там верстою небывалой
Он торчал передо мной,
Там сверкнул он искрой малой
И пропал во тьме пустой».

Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре…
Сколько их? куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?

Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне…

Обычно принято считать, что вьюга в этом стихотворении олицетворяет страшную силу, а вот в «Метели» — стихию, которая в итоге оборачивается добром (как не вспомнить слова Мефистофеля у Гёте: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»…). Я не вижу здесь различия. Приглушенные романтические интонации «Метели» не скроют зла, стоящего за судьбоносной для героев вьюгой. Тем более обычно символ у писателя обыкновенно обладает стабильностью и узнаваемостью, иначе он потеряет часть своей символической силы. К тому же Пушкин писал о метели в прозе и в стихах практически в одно и то же время… Метель, символ бесовского наваждения и соблазна, вмешивается в судьбы персонажей повести и сбивает их с пути в прямом и переносном смысле.

Можно сколько угодно рассуждать о том, что любовь Владимира и Марьи Гавриловны была надуманной, ненастоящей и поэтому только к лучшему, что брак их не состоялся. Но в тексте вы не найдете подтверждения этим убаюкивающим мыслям. Да, любовь выросла из чтения романов, но касалась она судеб вполне реальных людей. Недаром Марья Гавриловна упала в обморок, когда узнала о тяжелом ранении Владимира. Она, безусловно, чувствовала и свою вину в происшедшем. Да, в храме во время венчания было темно, она была измучена долгим ожиданием жениха и взволнована тем, что решилась пойти против родительской воли; да, она не могла и представить себе, что во время метели в маленькой деревенской церкви может появиться кто-то другой, кроме ее Владимира. Но для совести ее это было небольшим оправданием. Она не могла не укорять себя, что была столь безучастной, что не разглядела в женихе самозванца. Она понимала, что ее ошибка слишком глубоко отразилась на судьбе Владимира.

Легкомыслие же другого персонажа повести — Бурмина — и вовсе непростительно. Будто одержимый метелью, он превращает Таинство в игру, шутит с вещами, понимание которых нам до конца не доступно, забывая о том, что и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах. И только потом осознает, какой вред он причинил незнакомой женщине, разыскать которую ему не представляется возможным, и какую участь уготовил сам себе. В его признании Марье Гавриловне звучит раскаяние и сожаление. Он не только сам не может жениться вторично, но и живет с грузом, что тем же он наказал ни в чем неповинную незнакомку. И этот его знаменитый жест в завершении повести («Бурмин побледнел... и бросился к ее ногам...») — не постановочная сцена из любовного романа (хотя все их объяснение начиналось как постановка, срежиссированная Марьей Гавриловной), а импульс раскаяния и мольба о прощении у той, над которой он так жестоко подшутил когда-то. Пушкин, мастер открытых финалов (которые на самом-то деле представляют собой идеальное завершение произведения), оставляет развитие дальнейших событий на воображение читателя…

Небо прощает героев, соединяя их жизненные пути. И в этом, наверное, секрет притягательности «Метели»: мы все нуждаемся в таком прощении, мы все нуждаемся в чуде… Но простят ли герои сами себя? Будущее их не кажется безмятежным: прошлое навсегда останется с ними. Но это значит, что душа их — жива. А жизнь — жизнь, она вот такая: наполненная ошибками и преодолениями, заблуждением и раскаянием, проступками и проделками, весельем и тоской... и неожиданностями и чудесами. Такая, какой увидел ее Пушкин в том сентябре-октябре 1830 года, — увидел и смог рассказать нам о ней в коротеньких повестях обыкновенных человеческих судеб.

Все новости раздела




Новости митрополии

Симбирская епархия запускает образовательный проект «Искусство звучащего слова»

Симбирская епархия запускает образовательный проект «Искусство звучащего слова»

Симбирская епархия запускает образовательный проект «Искусство звучащего слова». В рамках данного проекта православной молодежи будет прочитан курс лекций по ораторскому мастерству и искусству речи.

Архипастырь совершил великое освящение Покровского храма города Симбирска

Архипастырь совершил великое освящение Покровского храма города Симбирска

15 октября, в Неделю 19-ю по Пятидесятнице, митрополит Симбирский и Новоспасский Анастасий совершил великое освящение храма Покрова Пресвятой Богородицы города Симбирска.